винкс

Иоанн Мария Вианней, св.



Среди биографов святого арсского пастыря был и Анри Геон, французский поэт и драматург, родившийся более ста лет назад.

В первой главе своей биографии автор говорит, что жизнь святого пастыря столь бесхитростна и удивительна, что хочется рассказать ее, как сказку. И эта сказка, - пишет он, - звучала бы так: "Жил-был во Франции, в окрестностях Лиона, маленький верующий крестьянин, который с самых малых лет любил одиночество и Бога благого. А поскольку те парижские господа, которые устроили революцию, не разрешали народу молиться, мальчик со своими родителями ходил слушать Литургию в хлебный амбар.

Священники тогда скрывались, а если их ловили, то им по-всамделишнему отрубали голову.

Поэтому Жан-Мари Вианней мечтал стать священником. Но хотя он умел молиться, ему не хватало образования. Он сторожил овец и возделывал землю.

Он слишком поздно поступил в духовную семинарию и провалил все экзамены. Но призваний тогда было мало и в конце концов его все-таки взяли. Он был назначен приходским священником в Аре и оставался там до самой смерти Он был последним из сельских священников в последней из французских деревень. Но он был прирожденным священником, а это случается не часто. И призвание его было столь исключительным, что в последней французской деревне оказался первый священник Франции, и вся Франция пустилась в путь, чтобы увидеть его.

Так вот, он обращал всех, кто приходил к нему и, если бы не умер, то обратил бы всю Францию.

Он исцелял душевные и телесные недуги. Он читал в сердцах, как в книге. И Пресвятая Дева посещала его, а дьявол строил ему козни, но не мог помешать ему быть святым.

Он стал каноником, потом - кавалером Ордена Почетного Легиона, потом его считали святым.

Но пока он был жив, он так и не понял, почему.

И это прекраснейшее доказательство того, что он действительно заслужил эту славу.

Все это происходило в XIX веке, который в раю, где знают людям истинную цену, называется "веком арсского пастыря". Но во Франции об этом даже не подозревают".

В этом рассказе чувствуется рука художника, который немногими точными штрихами рисует почти исчерпывающий образ своего героя. Но автор сразу жеостанавливается и предупреждает, что за этим простодушным повествованием скрывается глубокая личная драма, весь трагизм которой на первый взгляд не заметен. Все, о чем упоминалось, справедливо. Крестьянскому мальчику изокрестностей Лиона было семь лет, когда в Париже был установлен якобинский террор и под страхом смерти были изгнаны все священники, не принявшие схизму, а тысячи их были убиты. Более того, направляясь усмирять лионское восстание, войска Конвента прошли через деревню Дардийи, где он жил. Церковь была закрыта. Приходской священник сперва принес все клятвы, которых от негопотребовали, а потом сложил с себя сан. Время от времени семья Вианней, рискуя жизнью, дает приют какому-нибудь подпольному священнику. Маленький Жан-Марипринимает первое причастие в тринадцать лет, в комнате с закрытыми ставнями, загороженными телегой с сеном, тогда как несколько крестьян охраняют вход вдом. Это время так называемого "второго террора".

По его собственным словам, призвание к священству проявилось у него очень рано "после одной встречи с духовником", когда он понял, что стать священником значит быть готовым умереть за свое служение.

Но если мальчиком он не мог ходить в приходскую церковь, то тем более он немог ходить в школу, которой просто не существовало.

Когда он впервые сел за школьную скамью, ему было 17 лет. Он безуспешно пытался учиться. Ему помогал его друг-священник, веривший в егопризвание, но результаты были плачевны. Потом сам арсский пастырь скажет, что этот священник пять или шесть лет старался чему-нибудь его научить, но этобыл напрасный труд, потому что, несмотря на все его усилия, в голове юноши не укладывалось ничего. В этих словах много смирения, но в то же время много правды.

Трудности стали непреодолимы, когда надо было приступить в семинарии к изучению философии и богословия, которые к тому же изучались на основеписьменных текстов, причем объяснения давались по латыни.

Но приходской священник из Экюйи, очень чтимый в диоцезе, добился для Жана-Мари всевозможных льгот при учении и сдаче экзаменов и даже помог емурукоположиться, взяв его своим викарием.

Он был рукоположен в возрасте 29 лет, в 1815 году, когда в Турине родился Дон Боско. Первые годы служения он провел под началом того святого священника, который так помог ему и так много сделал для его воспитания: "За ним есть прегрешение,- скажет впоследствии Жан-Мари Вианней, - в котором ему будет трудно оправдаться перед Богом: он помог мне рукоположиться".

Необходимо оговорить, что Жан-Мари желал этого всем сердцем, но глубокоосознавал свое недостоинство. Его покровитель, напротив, его поддерживал и ободрял, потому что был убежден в том, что у Жана-Мари ярко выраженноепризвание и что недостаток образования будет возмещен особым даром разумения в вере. Ион оказался прав. Жан-Мари, со своей стороны, был убежден, что получил огромный и незаслуженный дар: "Я думаю, - скажет он впоследствии, - что Господу было угодно избрать из всех приходских священников самого тупого, чтобы совершить наибольшее из всех возможных благ. Если бы Он нашел еще худшего, Он поставил бы его на мое место, чтобы явить Свое великое милосердие".

В этих словах - его духовная драма, мистическая драма, всю глубину которой необходимо осознать.

Харизма этого молодого священника проявится в том, что он совершенно растворится в своем служении, что он будет только священником - служителемБожьим, так что вся его личность целиком сольется с даром священнического служения.

Арсский пастырь станет покровителем всех приходских священников в мире, потому что он будет охвачен безысходной жаждой отказаться от своей личности перед тем незаслуженным даром, который он получил, жаждой сгореть в огне своего служения: и налагая на свое тело в знак покаяния самые тяжкие лишения, он будет умерщвлять плоть.

Безысходной жаждой... Арсский пастырь скажет о себе, что ему всегда было непонятно искушение гордыней, но что его терзало искушение отчаянием,мучительное ощущение своего недостоинства, спастись от которого можно былотолько всецело предавшись Богу.

Важно понять истоки его драмы, исходя из нашего опыта.

Часто христиан смущают человеческие слабости священника. Они говорят: "Он не умеет проповедовать" или: "Он не умеет обращаться с людьми", "он такой же грешник, как мы все...", "почему я должен исповедоваться ему, если он хуже меня?" и так далее.

Вспомните на минуту обо всех более или менее справедливых упреках, которые вам случалось обращать в адрес священников или которые вам доводилось слышать. Так вот: самое серьезное в этих обвинениях - то, что в них подчеркивается объективный характер служения: важно только действие Божье, совершающееся через посредство данного человека-священника.

Святой арсский пастырь перед самим собой и перед Богом - живое воплощение этой невыразимой драмы.

С одной стороны, он говорил: "Что такое священник, мы сможем понять только на небе. Если бы поняли это на земле, мы умерли бы, не от страха, но от любви... После Бога священник - это все. Оставьте приход на десять лет без священника, и люди будут поклоняться зверью!".

Но, с другой стороны, он добавлял: "Как страшно быть священником! Какое сострадание вызывает священник, который свершает Литургию как что-то привычное! Как несчастен священник, чья нравственная сущность не соответствует его служению!".

Следует отметить, что для него этой проблемы не существует. Более того, когда он совершает Литургию, кажется, что он видит Бога, столь содержательна отправляемая им служба, столь глубоко волнует она присутствующих.

Однако его мучает мысль, что на него, приходского священника, возложена ответственность за приход, которой он недостоин. Вплоть до последних лет своей жизни онбудет надеяться, что сможет избавиться от этой ответственности, чтобы, как он говорил, "после служения на приходе не предстать сразу же на суд Божий".

И до последних дней его жизни его будет преследовать страх, что он встретит смерть, поддавшись искушению отчаянием.

Трижды ночью он будет пытаться бежать, чтобы придти к епископу просить позволения скрыться и в уединении "оплакивать свои грехи".

В последний раз он попытается бежать, уже будучи известным по всей Франции, за три года до смерти. Он, подготовит побег ночью, но что-то заподозрившие прихожане будут бодрствовать, готовясь задержать его. Его ближайшие сподвижники будут всячески его удерживать, прося его прочитать вместе с ними утренние молитвы, пряча его бревиарий, пока толпа прихожан не преградит ему путь, с плачем умоляя его остаться: "Господин священник, если мы чем-либо огорчили вас, скажите, чем, мы сделаем все, что вам угодно, только останьтесь с нами".

Не сопротивляясь, он позволил отвести себя в церковь, осужденный - в самом возвышенном смысле этого слова - сидеть в исповедальне, говоря себе: "Что будет иначе со всеми этими бедными грешниками?".

На следующий день он смиренно отвечал тем, кто напоминал ему о событиях прошедшей ночи: "Я вел себя как мальчишка!".

Но он бежал не от трудов, а из-за опасения, что он недостоин своего служения.

Он говорил: "Я жалею, что я священник, не потому, что меня тяготит обязанность служить Литургию, но я не хотел бы служить на приходе".

Он думал, что своим назначением обязан тому обстоятельству, что епископ переоценил его достоинства, и что, следовательно, он поступает лицемерно, успешно скрывая свою духовную нищету.

"Как я несчастлив! Все, даже монсиньор, обманываются на мой счет! Видно, я действительно отъявленный лицемер!".

Честно говоря, немало было людей, его презиравших. Священник соседнего села, видя, как его прихожане отправляются в Аре, писал ему: "Когда священник имеет такое смутное понятие о богословии, ему бы не следовало даже входить в исповедальню".

Некоторые священники даже обрушивались на него в проповедях.

А арсский пастырь отвечал. "Мой дражайший и возлюбленнейший брат! Как я должен любить Вас! Вы единственный, кто хорошо меня понял", и настойчиво просил похлопотать перед епископом о том, чтобы его освободили от должности Он писал: "Будучи лишен места, занимать которое по причине моего невежества я недостоин, я смог бы удалиться от мира и оплакивать свою жалкую жизнь".

Но следует заметить, что эта смиренная и выстраданная самооценка не является следствием грустного, меланхоличного итт мрачного характера Напротив, Жан-МариВианней - человек живой и даже не лишенный чувства юмора Однако его самооценкаобусловлена двумя различными факторами.

Прежде всего, это фактор культурно-исторический: он получил очень суровоевоспитание янсенистского толка, большое внимание в котором уделялось тайне предопределения и осуждения.

Этим ригоризмом поначалу было отмечено его отношение к кающимся, а также его проповеди, но постепенно возобладала благоговейная хвала всеобъемлющей любви Божьей Однако в еще большей степени столь смиренное отношение арсского пастыря к самому себе объясняется его мистическими переживаниями.

Он сам откроет это одной женщине, пришедшей к нему на исповедь: "Дочь моя, не просите у Бога совершенного познания своей нищеты. Однажды я попросил об этом, и вся моя нищета мне открылась. Если бы Бог не поддержал меня, я бы в тот же миг впал в отчаяние!".

А одной из своих помощниц он сказал: "Я попросил у Бога, чтоб Он открыл мне мою нищету. Познав ее, я был столь подавлен, что попросил Его уменьшить мои страдания. Мне казалось, я не перенесу их".

В другой раз он сказал: "Я был столь устрашен, познав свою нищету, что сразу же стал молить о благодати позабыть ее. Бог услышал меня, но оставил мне в нищете моей достаточно разумения, чтобы я понял, что никуда не гожусь".

Это очень важные признания. Многие мистики прошли через этот опыт, через "темную ночь", необходимую для того, чтобы стать сопричастными к Страстям Христовым, целиком предаться в руки Отца и ощутить Его любовь.

"Бог - все, я - ничто", - это слова св. Августина, св. Франциска, св. КатериныСиенской и некоторых молодых святых нашего времени.

В жизни арсского пастыря этот мистический опыт глубоко связан с той миссией, о которой мы уже говорили: стать безраздельно священником, священником во славе, чтобы никакая человеческая гордыня уже не могла примешаться к тому могуществу благодати, которое Бог дарует Своему творению.

"Благой Бог, Который не нуждается ни в ком, использует меня для Своего великого дела, хотя я - неученый священник. Если бы у Него под рукой былдругой приходской священник, у которого было бы для самоуничижения большеоснований, чем у меня. Он взял бы его и через него сотворил бы в сто раз больше добра".

Но как живет арсский пастырь в этой "мистической ночи"? Прежде всего, он, конечно, не тот человек, который будет терять время, зализывая себе раны, как то неизбежно происходит, когда речь идет не о святом смирении, а только о психических комплексах.

Напротив, все свое человеческое естество он подчиняет служению Богу. И прежде всего им движет сознание, что он должен "принести себя в жертву".

И сегодня вид орудий умерщвления плоти, им применявшихся, рассказ об избранном им образе жизни, о том, какие посты он на себя налагал, об отсутствии минимальных удобств, производит сильное впечатление.

Если он спит всего несколько часов в день на голых досках, если он в течение нескольких дней питается вареным картофелем из небольшого чугунка, если он занимается самобичеванием до потери сознания, то он поступает так прежде всего потому, что он - приходской священник и, следовательно, именно он должен испрашивать прощения за грехи своих детей; потому что он много исповедует, и именно он должен исполнять ту епитимью, которая была бы для грешников слишком тягостной, хотя и заслуженной.

"Боже мой, даруй мне обращение моего прихода. Я готов терпеть все, что Тебе угодно, до конца своих дней... лишь бы они обратились".

С другой стороны, если бы он до такой степени не подчинил себе свое тело и чувства, как мог бы он следовать своему призванию, более чем на двадцать лет приковавшему его к исповедальне, где он, не щадя сил, исповедовал по 15-17 часов в день, а очередь кающихся, пришедших со всей Франции и требовавших выслушать их, никогда не уменьшалась?

Каждую частность в жизни святых надлежит рассматривать в свете всего Божьего Промысла о них, дабы она явила свой истинный смысл.

Далее, арсский пастырь постоянно живет с мыслью о том, что для своих прихожан он должен быть добрым пастырем.

Прежде всего он считает, что должен научить их. Его предшественник в одном из своих донесений писал, что местное население настолько невежественно, в том числе и в вопросах религии, что "большинство детей не отличается от животных ничем, кроме Крещения". То же самое справедливо и для взрослых мужчин, которые уже далеки от Церкви или во всяком случае ходят в церковь редко и остаются безразличны к происходящему.

Он повсюду ищет встречи с ними, он знает каждого из своих прихожан, он удерживает их в церкви почти часовыми проповедями. Иногда он не находит слов.

Иногда волнуется. Иногда прерывает проповедь и, указывая на дарохранительницу, говорит голосом, который не может не потрясти: "Он там". Он со своими прихожанами на ты, он говорит с ними их языком, прибегая к понятным для них сравнениям.

Едва ли стоит безоговорочно утверждать, что арсский пастырь не был умен. Его проповеди написаны живым языком и обладают удивительной силой убеждения.

Вот как он на примере типичной семьи обличает леность на молитве: "Дома им никогда не придет в голову прочесть "Благослови" перед едой, или поблагодарить Бога по окончании еды, или прочитать молитву "Ангел Божий" 7. А если они и молятся по старой привычке, то при взгляде на них вам станет не по себе:женщины читают молитвы, хлопоча по дому и громко обращаясь к детям и слугам, мужчины вертят в руках шляпы и береты, как будто бы смотрят, не прохудились ли они.

Они думают о Господе так, как будто уверены, что Он не существует или представляет собой что-то смехотворное".

О любви Божьей он говорит так: "Господь наш на земле подобен матери, несущейдитя свое на руках. Это дитя злое, оно пинает мать, кусает, царапает ее, но мать не обращает на это никакого внимания: она знает, что если бросит его, то дитя упадет, потому что не может ходить самостоятельно.

Таков наш Господь: Он терпеливо переносит все наши выходки, всю нашу наглость, Он прощает нам все наши глупости и, несмотря на нас самих, сострадает нам".

О гордыне он говорит: "Вот человек, страдающий, раздираемый сомнениями,возмущающийся. Он хочет владычествовать надо всеми, он считает, чтопредставляет собой ценность. Кажется, он хочет сказать солнцу: "Уйди с неба, я буду вместо тебя светить миру...". Настанет день, когда этот горделивый человек обратится всего лишь в горстку пепла, и река за рекой унесет его прочь... до самого моря".

На этом основано служение арсского пастыря. Иногда он говорит им: "Мы ждем-не дождемся, как бы отделаться от Господа, как от камушка в башмаке", или же: "Несчастный грешник подобен тыкве, которую хозяйка разбивает на четыре части и видит, что она кишит червями" или: "Грешники черны, как печные трубы". - Но одно дело - приводить примеры из проповедей и бесед, а совсем другое - видеть и чувствовать, как эти слова рождаются в его сердце, как они пронзают его душу.

Достоверно одно - выходя из церкви, все говорили: "Ни один священник никогда не говорил нам о Боге так, как наш".

Сам его епископ замечал: "Говорят, арсский священник неучен - не знаю, верно ли это, но достоверно знаю, что Святой Дух просвещает его".

Его пастырская деятельность (помимо основания приюта для девочек-сирот и впоследствии института для обучения юношества) разворачивается в трех направлениях, в которых он сразу же увидел признаки глубокого кризиса веры воФранции той эпохи.

С одной стороны, это работа по праздникам и привычка к богохульству как самые разительные признаки практического атеизма - фактического отрицания Бога, вера в Которого исповедуется на словах.

Жан-Мари Вианней знает, что его крестьяне работают по праздникам из корысти, лишая время и жизнь их человеческого содержания. Недаром парижские господа пытаются тем временем отменить выходные и праздники и заменить их "десятым днем", светским выходным днем, лишь бы люди забыли о дне Господнем и о церковных праздниках.

Арсский пастырь не успокоится, пока не сможет в отчетной книге прихода записать, что в праздничные дни прихожане работают "редко", и пока приезжие небудут с удивлением наблюдать, как три возчика пытаются справиться с разъяренной лошадью, опрокидывающей телегу, не выходя из себя и не богохульствуя. Эта сцена их так удивила, что они описали ее в дневнике путешествия.

Кроме того, святой пастырь ведет борьбу с кабаками, о которых он говорит как о "заведениях, чей хозяин - дьявол, школе, где ад излагает свое учение, гдепродаются души, где разрушаются семьи, где подрывается здоровье, где вспыхивают ссоры и совершаются убийства".

Не будем спешить с улыбкой. Представим себе деревню с 270 жителями, где целых четыре харчевни, две из которых находятся рядом с церковью.

Подумаем о том, что по воскресеньям люди вместо того, чтобы идти в церковь,идут туда и проводят там долгие вечера и ночи вместо того, чтобы проводить их у себя дома. Подумаем о том, что именно там идет торговля единственным наркотиком того времени - вином; о том, что там спускаются деньги, заработанные для семьи; о том, что там завязываются ссоры и зарождается вражда.

Проповедь и деятельное вмешательство приходского священника привели к тому, что сперва были закрыты два кабака рядом с церковью, а потом и два остальных.

А в будущем попытки открыть еще семь новых будут обречены на провал.

Третья проблема приходской жизни - это танцы: арсский пастырь говорит, что "дьявол окружает танцы, как садовая ограда", а люди, туда входящие, "оставляют своего Ангела-хранителя у дверей, тогда как его место заступает бес, так что в определенный момент в зале оказывается столько же бесов, сколько и танцующих".

В те времена крестьянские балы и странствования танцоров из одного села в другое были почти единственным средством распространения сомнительных нравов, которому не могла противостоять семья. И как бы ни изменился мир, нечистота молодежи, супружеская неверность и вожделение, разжигаемое некоторыми танцами, никогда не были христианскими добродетелями и не являются таковыми и сегодня.

Но и эти социальные пороки мало-помалу почти полностью исчезают, ибо народ любит и уважает святого человека - Жана-Мари Вианнея, который молится за него и за него налагает на себя покаяние.

Но главное дело святого пастыря - это его деятельность как исповедника. Около 1827 года начинает распространяться слух о его святости. Сначала к нему приходит от пятнадцати до двадцати паломников ежедневно. В 1834 году их уже тридцать тысяч в год, а в последние годы его жизни их будет от восьмидесяти до ста тысяч.

Пришлось установить регулярное транспортное сообщение между Лионом и Арсом. Более того, пришлось открыть на лионском вокзале специальное окошко, где продавались билеты в Аре и обратно сроком действия в восемь дней (в те времена такого рода билетов не существовало), потому что для того, чтобы попасть на исповедь, нужно было ждать в среднем неделю.

Так началась настоящая миссия арсского пастыря - "мученика исповедальни". В последние двадцать лет своей жизни он проводил в исповедальне в среднем 17 часов в день, начиная исповедовать летом с часа или двух часов ночи, а зимой - с четырех утра и до позднего вечера.

Он прерывал исповедь только для служения Литургии, чтения бревиария, катехизиса и на несколько минут для еды.

Летом в церкви было так душно, что паломникам приходилось по очереди выходить на улицу, чтобы не упасть в обморок, а зимой в церкви была лютая стужа. Одиниз очевидцев рассказывает: "Я спросил его, как он может столько часов оставаться на таком морозе, никак не укутав ноги от холода. "Друг мой, -ответил он мне, - дело в том, что со дня Всех Святых и до Пасхи я ног вообще не чувствую"".

Но оставаться в церкви, как бы прикованным толпой к исповедальне в любуюпогоду и в любое время было еще не самой большой жертвой и страданием.Страданием была та волна грехов и зла, которая захлестывала его, как лавина грязи.

"Все, что я знаю о грехе, - говорил он, - я узнал от них".

Он слушал кающихся, читал в их сердцах, как в открытой книге, но главное - их обращал.

Часто он успевал сказать кающимся только несколько слов, а в последние годы жизни у него был такой слабый голос, что он был едва слышен. Однако кающиеся отходили от исповедальни потрясенными.

"Если бы Господь не был столь благ! - говорил он. - Но Его благость таквелика! Какое зло сделал вам Господь, что вы так с Ним обращаетесь!" или же:"Почему ты так жестоко оскорблял Меня? - скажет тебе однажды Господь наш. И тебе будет нечего ответить".

Очень часто, особенно тогда, когда грешники слабо осознавали свой грех и, следовательно, недостаточно раскаивались, святой пастырь сам начинал плакать.

И это было необычайно: видеть воочию как бы воплощение истинной скорби, подлинного страдания, настоящих Страстей: кающийся как бы на миг мог увидетьскорбь Бога о его грехе, скорбь, воплотившуюся в облике исповедующего его священника.

Произнося перед священниками во время духовных упражнений проповедь на арсской площади, Иоанн Павел II говорил им о необходимости вернуть верным радость прощения.

Он сказал: "Я знаю, что вы сталкиваетесь со многими трудностями: с нехваткой священников и прежде всего с равнодушием верных к Таинству Прощения. Вы скажете: "Они уже давно не ходят на исповедь!". Именно в этом проблема. Разве за пренебрежением этим таинством не скрывается маловерие, отсутствие ощущения греха, представления о посредничестве между Христом и Церковью, отношение к таинству как к выродившемуся ритуалу, обратившемуся в простую привычку?

Вспомним, что генеральный викарий арсского пастыря сказал ему: "В этом приходе нет большой любви к Богу, но она зародится благодаря вам". И святой пастырь тоже не нашел в своих прихожанах большого рвения. В чем был секрет его притягательности для верующих и неверующих, для святых и грешников? В действительности арсский пастырь, грозно обрушиваясь на грех в своихпроповедях, подобно Иисусу, был очень милосерден, встречаясь с каждым конкретным грешником. Аббат Монэн говорил о нем: "Это очаг любви и милосердия". Он пламенел любовью Христовой".

Ему было уже 73 года: он превратился в старца с длинными седыми волосами, тело его иссохло и стало как бы прозрачным, глаза стали еще глубже и лучезарней. Он умер в то жаркое лето 1859 года 4 августа без агонии, без страха, "каклампада, где больше нет масла", и, по свидетельству очевидца, "в его глазах было необычайное выражение веры и счастья".

Его прихожане, собравшиеся вокруг бедного жилища своего пастыря перед его кончиной, обложили весь его дом тканью, которую они периодически смачиваливодой, чтобы хотя бы в эти последние дни арсский пастырь не так страдал от страшной жары. После его смерти десять дней и десять ночей к телу священника в капелле, где он столько исповедовал, был открыт доступ паломникам, и тысячи ихшли перед его гробом непрерывным потоком.

В той же речи, произнесенной Иоанном Павлом II в Арсе, перефразируя название известного итальянского романа "Христос остановился в Эболи", но придавая ему противоположный смысл, Папа сказал: "Христос действительно остановился в Арсе в то время, когда приходским священником там был Жан-Мари Вианней. Да, Он остановился там в прошлом веке и увидел толпы мужчин и женщин, усталых и изнуренных, как овцы, не имеющие пастыря. Христос остановился здесь как добрый пастырь. "Добрый пастырь, пастырь, который по сердцу Богу, - говорил Жан-Мари Вианней, - это величайшее сокровище, которое Бог может даровать приходу, это один из драгоценнейших даров божественного милосердия"".

Дар этот необходим и в наши дни.

Антонио Сикари. Портреты Святых



Иоанн Креститель Вианней, священник:

Родился в Дардильи (Dardilly) (около Лиона), Франция, 8 мая 1786; умер в Ар (Ars), 4 августа 1869; беатифицирован 8 января 1905 Папой Пием IX; канонизирован Папой Пием XI в 1925; в 1929 был объявлен главным покровителем приходских священников.

«Мы не в состоянии понять власть, которой обладает чистая душа над Богом. Это не душа, которая исполняет волю Бога, но Бог, исполняющий волю души.» -- Святой Иоанн Вианней.

Не обладая железной волей, вряд ли бы Иоанн Креститель Вианней (John Baptist Vianney) был рукоположен. Он был сыном мелкого фермера возле Лиона и вырос во время Французской революции и её последствий. Был вынужден в тайне принять первое Причастие в возрасте 13 лет, поскольку Церковь всё ещё подвергалась гонениям. К тому времени, когда он, будучи пастухом на ферме отца Матвея (Matthew), достиг восемнадцати лет и решил, что станет священником, богослужения были вновь разрешены. К сожалению, отец Иоанна не мог себе позволить послать его учиться в школу, чтобы получить достойное образование.

Два года спустя ему удалось поступить в пресвитерскую школу аббатства Балли (Abbé Balley) в близлежащем селении Экюлли (Ecully), однако учёба давалась ему тяжелее по сравнению с другими, так как предыдущего образования у него был всего один год учёбы в возрасте девяти лет. Тем не менее Иоанн проявил упорство в достижении цели.

Несмотря на то, что он был семинаристом, он по ошибке был призван в армию в 1809. Ему было приказано явиться в учебную часть в Луаёне (Loyons) 26 октября 1809, но через два дня после получения приказа он попал в госпиталь и его команда отправилась без него. 5 января, ещё не отправившись от болезни, он получил приказ прибыть в Роанн (Roanne) для следующего призыва. Он снова отстал от команды, потому что остановился помолиться в церкви. Он пытался догнать их в Ренэзоне (Renaison), хотя из военного обмундирования у него был всего лишь один ранец.

Когда он отдыхал у горы Ле Форе (Le Forez), перед ним неожиданно появился незнакомец, взял его ранец и приказал следовать за ним. Он очутился в хижине возле горной деревушки Ле Ноэ (Les Noës). Незнакомец оказался одним из дезертиров, скрывающимся в близлежащих лесах и холмах. Поняв, что оказался в рискованном положении, Вианней решил явиться к мэру коммуны. Господин Фэёт (Fayot) оказался человеком гуманным и благоразумным; он разъяснил Иоанну, что фактически он уже является дезертиром, и что из двух зол стоит выбрать меньшее, оставшись в положении отказника. Мэр подыскал Вианнею местечко в доме собственной двоюродной сестры, где Иоанн скрывался в конюшне в течении 14 месяцев. Несколько раз его едва не обнаружили жандармы, однажды он даже почувствовал острие шпаги у себя под рёбрами, когда она проткнулась через сено.

Он смог вернуться домой лишь когда Наполеон объявил амнистию всем дезертирам в 1810 году по случаю женитьбы на великой герцогине Марии-Луизе. На следующий год Вианней принял постриг в монахи, затем в течении года изучал философию в малой семинарии в Веррьере (Verrières). В 1813 Иоанн поступил в большую семинарию в Лионе. Он так и не смог выучиться латыни; и его стали называть «самым необученным, но самым благочестивым семинаристом Лиона.» И в самом деле, его успехи в учёбе были настоль плохи, что он оставил обучение после первого семестра, с ним отдельно занимался аббат Балли, и он не смог сдать экзамены в семинарии. Несмотря на это, он был известен своей праведностью и добродетелями, так что главный викарий разрешил ему принять малый сан 2 июля 1814 и быть рукоположенным в священники на следующий год, говоря, «Церкви нужны не только обученные священники, но, и даже больше, праведные.»

Следующие несколько лет он пробыл викарием (исполняющим должность священника) в аббатстве Балли в Экюлли, до того, как в 1817 не умер его наставник. В начале 1818 г. он был назначен приходским священником маленькой деревушки Арз-ан-Домб (Ars-en-Dombes) с населением 230 человек. Он пребывал там, пока не умер 41 год спустя, а воздействие оказал необычайное. За десять лет терпение, добрый пример и таинственное излияние Божественной благодати пробудили Ар из спячки и наполнили её Христианским духом. Он взял под своё личное попечение каждую семью и организовал постоянное изучение катехизиса для детей. Более важными оказались его личный пример чистоты и усердия в борьбе с распространёнными грехами пьянства, богохульства, бесстыдства и лени в посещении Месс или соблюдения дня Господня. Он не боялся с кафедры произносить слова, которые могли оcкорбить Бога, чтобы быть уверенным в том, что его полностью поняли. Он постоянно ощущал свою ответственность за души своих прихожан, и постепенно происходило обращение, благодаря резкости его суждений с кафедры, сочетавшейся с необыкновенной проницательностью и силой раскаяния на исповеди. Его прихожане говорили, «Наш пастырь свят, и мы должны слушаться его.»

Два чуда помогли кюре завоевать внимание людей. В 1824 Иоанн Вианней побудил Екатерину Лассань и Бенедикта Ларде (Catherine Lassagne, Benedicta Lardet) открыть бесплатную школу для девочек, которая через три года стала учреждением, известным под именем Ля Провидэнс (La Providence), приютом для сирот и брошенных детей. Никому не давали отказ от его дверей, и иногда там проживало до 60 детей, так что подаяний, от которых зависело его существование, не хватало. Однажды у поварихи было всего несколько фунтов муки, но по молитвам Вианнея ей удалось испечь из неё десять двадцатифунтовых хлебов. В другой раз чердак, который почти всегда был пуст, оказался полным пшеницей.

И скоро известность о святости скромного кюре из Ара дополнилась сообщениями об этих чудесах, и она стала привлекать раскаивающихся со всех частей Европы. Церковь, которую он построил во имя святой Филомены, стала местом паломничества. Его понимание людских проблем было столь сильным, что к 1855 число его посетителей достигло 20 000 человек в год, и в Лионе была открыта специальная железнодорожная касса. Конечно, успехи Вианнея побудили некоторых завистников из числа его братьев-священников обвинить его в чрезмерном рвении, невежестве, шарлатанстве, сумасшествии и распространять о нём клеветнические слухи. Они оказались безосновательными, и их епископ, господин Деви (Devie), ответил им, «Хотел бы я, господа, чтобы всё моё духовенство поразило такое же сумасшествие.»

Число посетителей означало такой рабочий день, который мог бы сломить другого с меньшей духовной силой. В зимнее время Вианней проводил до 12 часов в исповедальне; летом же до 16. Иногда ему требовалось полчаса, чтобы пройти от церкви до своего дома из-за большого количества желающих получить его благословение и попросить его помолиться. Он спал едва ли не по четыре часа, вставая до рассвета, чтобы принять исповедь у тех, кто уже ждал его в церкви.

Бесчисленное множество людей свидетельствовало о том, что он одарил их удивительной способностью читать души, понимать суть и пророчествовать. Указания, им даваемые, часто были коротки, однако все они обладали свидетельством его святости. Многих поражала его совершенная простота, обескураживающая беспокойная набожность и способность дать толковый совет. Архиепископ Ош (Auch) говорил, что Вианней сказал ему, «Любите своё духовенство очень сильно.» А что было ещё нужно?

Удивительно, что человек, желавший стать картузианцем и жить в размышлениях и созерцании, выполняя Божественный замысел, многих вернул Церкви и Богу. Три раза он покидал Ар в поисках отшельничества, но каждый раз возвращался для помощи грешникам, искавших его во всё возрастающих количествах. В последний раз потребовалась дипломатия епископа, чтобы заставить его вернуться.

В 1852 епископ Белли Шаландон (Chalandon) сделал Вианнея почётным каноником на собрании ордена. Его практически насильно заставили облачиться, и он больше никогда не носил mozzetta. Вместо этого он продал её за 50 франков, потратив их на благотворительные цели. Французское правительство в 1855 сделало его рыцарем Легиона чести. Иоанн Вианней пришёл в изумлением. «Предположим, я умру,» задумался он, «и Бог скажет, “Поди прочь. Ты уже получил награду”.» И так он отказался принять медаль, даже прикреплённую на его старую сутану.

Когда епископ Шаландон принёс ему на смертный одр последнее причастие, Иоанн Вианней произнёс, «Как грустно получать святое причастие в последний раз.» Он умер в 2 часа ночи, когда небо сотрясала грозовая буря; сама природа была расстроена его кончиной (At*****er, Benedictines, Bentley, Delaney, Encyclopedia, Walsh).

Две короткие, очень поучительные проповеди о искушениях святого Иоанна Вианнея, который часто подвергался дьявольским козням за тридцатилетний период:

Сами по себе мы ничто

«Искушения нужны нам для того, чтобы мы смогли понять, что сами по себе мы ничто. Святой Августин говорит нам, что мы должны благодарить Бога как за грехи, от которых Он отвратил нас, так и за те, которые Он простил нам. If we have the misfortune to fall so often into the snares of the devil, we set ourselves up again too much on the strength of our own resolutions and promises and too little upon the strength of God. This is very true. Если нам часто случается попадать в дьявольские козни, значит, мы полагаемся более на собственные силы, чем на силу Бога. Это истинно так.

«Когда мы делаем всё, чтобы не осрамиться, когда всё идёт согласно нашей воле, мы осмеливаемся полагать, что ничто не заставит нас оступиться. Мы забываем о своей собственной ничтожности и крайней немощи. Мы делаем самые восхитительные заявления о том, что готовы скорее умереть, чем оказаться побеждёнными. У нас есть замечательный пример святого Петра, говорившего нашему Господу, что даже если все будут злословить Его, он никогда не отречётся от Него.

«Увы! Чтобы показать ему, что человек, предоставленный сам себе, ничего из себя не представляет, Бог прибегнул не к царям или князьям, или оружию, а просто к голосу служанки, которая и говорила-то с ним довольно равнодушно. Ещё минуту назад он готов был умереть ради Него, а теперь утверждает, что даже не знает Его, что не знает, о ком речь. Чтобы ещё больше убедить их, он клянётся в этом. Великий Боже, на что мы способны, когда предоставлены сами себе!

«Некоторые признаются, что завидуют святым, пострадавшим за веру. Они полагают, что могли бы поступить точно так же. Когда мы читаем жития некоторых мучеников, то думаем, что также готовы пострадать, как они пострадали за Бога; жизнь коротка, говорим мы, а награда нам - вечность. Но что же делает Бог, чтобы научить нас познать себя, или скорее, понять, что мы ничто? Вот что Он делает: Он попускает дьявола чуть ближе подступить к нам. Взгляните на того христианина, кто ещё минуту назад решил уподобить себя отшельнику, живущему в одиночестве, питающегося корнями и травами, и усмиряющего свою плоть. Увы! Немного головной боли или укол булавки заставляют его, такого большого и сильного, жалеть себя. Он очень расстроен. Он кричит от боли. Мгновеньем раньше он готов был принять на себя все страдания затворников, а совершенный пустяк вводит его в отчаянье!

«Взгляните на другого, который, кажется, готов отдать всю свою жизнь за Бога, чьё рвение к любому страданию невозможно остудить. Но всего немного сплетен . . . слово клеветы . . . даже слегка прохладный приём или маленькая несправедливость по отношению к нему . . . неблагодарность в ответ на доброту . . . тотчас порождают в нём чувство ненависти, мести, неприязни до такой степени, что он уже не хочет видеть ближнего рядом, или, по крайней мере обходится с ним холодно с таким видом, который очень ясно показывает, что происходит у него на душе. А сколько раз мысль, почти не дававшая ему спать всю ночь, оказывалась той, с которой он просыпался утром? Увы, мои дорогие братья, мы жалкий хлам, и должны менее всего полагаться на свои добрые помыслы!»

Остерегайтесь, если у вас нет искушений

«Кого более всего преследует дьявол? Наверняка вы считаете, что тех, которые больше других подверглись искушениям; ими должны быть закоренелые пьяницы, сплетники, наглые и бесстыжие люди, погрязшие в духовных мерзостях, скряги, собирающие всё на свете. Нет, мои дорогие братья, нет, это вовсе не эти люди. Напротив, дьявол презирает их, или даже пытается поддержать их, чтобы у них было более времени совершить грехов, потому что, чем дольше они живут, тем больше своим примером притянут душ в ад. Поистине, если бы дьявол сильнее преследовал того похотливого и бесстыжего старого типа, то укоротил бы ему жизнь лет на пятнадцать или двадцать, и он не лишил бы девственности ту молодую девушку, втянув её в неописуемую грязь своих развращений; он не совратил бы ту жену, и не преподал бы греховных уроков тому молодому человеку, который, возможно, продолжит их до самой смерти. Если бы дьявол искушал того вора при каждом удобном случае, то тот бы быстрее закончил свою жизнь на виселице и не побудил бы ближнего последовать своему примеру. Если бы дьявол побуждал того пьяницу безостановочно заливать себя вином, тот бы давно погиб от своих возлияний, вместо того, чтобы уподобить себе многих других. Если бы дьявол забрал себе жизнь того музыканта, или владельца танцевального зала, или хозяина кабака в какой-нибудь драке или стычке, или при каком-то другом случае, сколько бы душ не погибло без помощи этих людей. Святой Августин учит нас, что дьявол о них не очень-то беспокоится; напротив, он презирает их и плюёт на них.

«Тогда же, спросите вы, какие люди более подвергаются искушениям? Вот они, друзья мои; обратите на них внимание. Люди, более всего искушаемые, это те, которые, всегда готовы, по милости Божией, пожертвовать всем, для спасения своих бедных душ, которые отвергают то, что больше всего ищут люди. Не один бес искушает их, но миллионы пытаются заманить их в ловушку.

«Нам известно, как святой Франциск Ассизский и его братья собрались на открытой равнине, где они построили себе хижины из тростника. Видя, что они чрезвычайно самоистязают себя, святой Франциск приказал собрать и вынести все орудия истязания, что братья и сделали, сложив их в кучи. Там был один юноша, которому Бог дал милость видеть своего ангела-хранителя. С одной стороны он увидел всех этих добрых монахов, с ненасытной жаждой понести наказание, а с другой ангел показал ему восемнадцать тысяч бесов, которые держали совет, как бы совратить их искушением. Один из бесов сказал: “Вы ничего не понимаете. Эти братья так смиренны; ах, как прекрасна добродетель, так отделённая от них и так привязанная к Богу! У них есть глава, который руководит ими так хорошо, что невозможно их побороть. Подождём, когда он умрёт, чтобы попытаться ввести к ним молодых людей без призвания, которые принесут им некоторую вялость духа, и таким образом мы их заполучим.”

«Немного спустя, когда он входил в город, он увидел беса, сидящего у городских ворот, чьей задачей было искушать всех, бывших внутри. Этот святой спросил у ангела, почему для искушения монахов было такое множество бесов, а в городе - лишь один, и то сидящий без дела. Его добрый ангел ответил ему, что людей в городе не нужно так сильно искушать, они сами по себе порочны, тогда как монахи делают доброе, несмотря на все ловушки, которые Дьявол уготовил им.

«Первое искушение, мои дорогие братья, которым дьявол подвергает каждого, начинающего лучше служить Богу - это людское почитание. Он больше не осмелится явиться в открытую, он спрячется от тех, с кем когда-то искал удовольствий. Если сказать ему, что он сильно изменился, как он устыдится этого! Он постоянно думает о том, что люди могут сказать о нём, до такой степени, что у него больше нет смелости совершать доброе перед другими людьми. Если дьявол не сможет завоевать его человеческим почитанием, то попытается внушить ему, что его исповеди нехороши, что исповедник не понимает его, что всё, что он делает - напрасно, что он и так будет проклят, что результат в конце концов окажется одинаковым, будет ли он бороться с грехом или всё попускать, потому что грех всё равно окажется сильнее.

«Почему же, мои дорогие братья, когда кто-то и не помышляет о спасении своей души, живя во грехе, он ни в малейшей степени не подвергается искушениям, но как только он решает переменить свою жизнь, другими словами, как только он начинает желать посвятить свою жизнь Богу, весь Ад открывается перед ним? Послушайте то, что говорит святой Августин: “Посмотрите на то, как дьявол обходится с грешником. Он поступает с ними как тюремщик, у кого в тюрьме заперто множество узников, но который, поскольку ключ у него в кармане, с большим удовольствием оставляет их, уверенный в том, что они не смогут выбраться. Вот как поступают с грешником, который не думает расставаться с грехом. Он не затрудняет себя искушением его. Он считает это пустой тратой времени, потому что не только грешник не стремится освободиться от него, но и сам дьявол не желает умножать его цепи. Поэтому соблазнять его бессмысленно. Он позволяет ему жить в мире, если, конечно, возможно жить в мире с грехом. Он скрывает себя от грешника, насколько возможно, вплоть до самой смерти, когда пытается изобразить картину его жизни как можно ужаснее, чтобы ввести его в отчаяние. Но когда кто-то решится изменить свою жизнь, отдав всего себя Богу, происходит совсем другое.”

«Когда святой Августин жил во грехе и пороке, он не боялся ничего из того, что его искушало. Он считал, что живёт в мире, как он сам нам рассказывает. Но с той минуты, когда он решил обратиться спиной к дьяволу, то должен был бороться с ним, вплоть до потери дыхания в борьбе. Это продолжалось пять лет. Он плакал самыми горькими слезами и применял самые суровые наказания: “Я спорил с ним”, говорит он, “находясь в цепях. Когда-то я чувствовал себя победителем, когда-то вновь распластанным по земле. Эта жестокая и упорная война продолжалась пять лет. Однако Бог даровал мне милость победить моего врага.”

«Вы также можете увидеть борьбу, которую выдержал святой Иероним, когда решил посвятить себя Богу и когда принял решение посетить Святую землю. Живя в Риме, он задумал начать работу над своим спасением. Покидая Рим, он скрылся в благоговейном затворничестве, чтобы всецело посвятить себя Богу. Тогда дьявол, который увидел, скольких он сможет обратить, разразился яростью и отчаянием. Не одну уловку он обратил против него. Я не думаю, что ещё кто-то из святых был так искушаем. Вот что он писал одному из своих друзей:


“Мой дорогой друг, должен признаться тебе в одной своей наклонности и состоянии, в которое дьявол хочет затащить меня. Сколько раз в этом безбрежном затворничестве, которое жар солнца делает непереносимым, сколько раз удовольствия Рима являлись, чтобы поразить меня! Печаль и горесть, наполняющие мою душу, заставляли проливать меня потоки слёз день и ночь. Я скрывал себя в самых отдалённых местах, чтобы бороться с моими искушениями, и сокрушаться там о своих грехах. Тело моё искалечено и покрыто жёсткими волосами. У меня нет другой постели, кроме голой земли, а пищей мне служат дикие корни и вода, даже в болезни. Несмотря на всё это, моё тело всё ещё наполнено мыслями об отвратительных удовольствиях, коими развращён Рим; моя душа оказывается среди всех этих славных компаний, с которыми я так сильно грешил против Бога. В этой пустыне, в которую я упрятал себя, чтобы избежать Ада, среди этих мрачных скал, где у меня нет товарищей, кроме скорпионов и диких зверей, моя душа всё ещё опаляет моё тело, уже ставшее мёртвым прежде меня, нечистым огнём; Дьявол всё ещё осмеливается предлагать мне попробовать эти развлечения. Я вижу себя настолько униженным этими соблазнами, сама мысль о которых заставляет меня умирать от ужаса, что не знаю, каким ещё испытаниям я должен подвергнуть своё тело, чтобы прилепиться к Богу, я бросаю себя на землю к распятию, обливая его слезами, а когда уже не могу больше плакать, то беру камни и бью ими себя в грудь, пока кровь не потечёт изо рта, прося о пощаде, пока Господь не смилостивится надо мной. Поймёт ли кто-нибудь муки моего состояния, так горячо желающего угодить Богу и любить Его одного? И всё же я вижу, что постоянно склонен оскорбить Его. Какое для меня это горе! Помоги мне, мой дорогой друг, своими молитвами, чтобы я смог сильнее противостоять дьяволу, который поклялся навеки проклясть меня.”

«Вот, мои дорогие братья, каким испытаниям разрешает Бог подвергаться Своим великим святым. Увы нам, если нас не преследует с свирепостью дьявол! По-видимому, мы являемся друзьями дьявола: он позволяет нам жить в ложном мире, он убаюкивает нас тем, что мы произнесли какие-то хорошие молитвы, дали какую-то милостыню, что мы сделали меньше худого, чем остальные. Согласно нашим мерилам, мои дорогие братья, если бы вы спросили у этого завсегдатая увеселительный заведений, искушает ли его дьявол, он бы ответил вам с совершенной простотой, что его вовсе ничего не беспокоит. Спросите у этой молодой девицы, у этой дочери тщеславия, каковы её усилия, и она со смехом ответит, что её вовсе ничто не беспокоит, что он даже не знает, что такое быть искушаемым. И вот вы видите, мои дорогие братья, что самое ужасное искушение из всех - не быть искушаемым. Теперь вы видите положение тех, кого дьявол приберёг для Ада. Если бы я осмелился, я бы рассказал вам, что он весьма беспокоится, чтобы не искусить и не досадить таким людям о их прожитой жизни, чтобы у них не открылись глаза на свои грехи.

«Величайшее из всех зол - не быть искушаемым, поскольку тогда можно считать, что дьявол смотрит на нас как на свою собственность и что он только и дожидается нашей смерти, чтобы затащить нас в Ад. Нет ничего проще для понимания. Просто сравните христианина, который пытается хотя бы немного спасти свою душу. Всё вокруг склоняет его ко греху; он едва может поднять глаза, чтобы не быть прельщённым, несмотря на все его молитвы и покаяния. А вот закоренелый грешник, который за последние двадцать лет извалялся во грехе, скажет вам, что его ничего не искушает! Чем больше, тем хуже, мой друг, чем больше, тем хуже. Вот что должно заставить вас трепетать - когда вы не знаете, что вас искушает. Сказать, что вас не искушают, это значит заявить, что дьявол больше не существует, или что он потерял стремление овладеть христианскими душами. “Если у вас нет искушений,” говорит нам святой Григорий, “то это потому, что бесы ваши друзья, ваши правители и ваши пастухи. Позволив вам прожить вашу бедную жизнь в спокойствии, они утащат вас в преисподнюю.” Святой Августин указывает нам, что величайшее из искушений - не иметь искушений, потому что означает, что этот человек отвергнут, покинут Богом, оставлен всецело в узах собственных страстей.»

В искусстве Иоанн Вианней изображается в виде пожилого священника в чёрной сутане, стоящего со скрещенными руками, с головой, склонённой на бок, улыбающимся. Его образ настолько неразличим, что отличить его можно только по лицу, очень похожему на лицо святого Бернардина Сиенского (Roeder).

Источник: Католический Петербург

День памяти 4 августа

Мы на Facebook
Закрыть

Прочитано: 5899

[ Вернуться назад ]

http://runetki.sexy/
Навигаци
 
Последнее добавленное
 
На правах рекламы
 


Полезные статьи

  • В поисках свадебного фотографа